Приключения Клыкова в Орле

Инна Костомарова в 1988 году работала в музее писателей-орловцев. Близилось 120-летие Бунина, однако буниновед Инна Анатольевна справедливо рассчитала, что следом за ним будет юбилей ещё более масштабный — 125-летие. И задумала к нему «инициативу снизу»: выступить с идеей создания в Орле памятника Бунину.

Приключения Клыкова в Орле
Написала письмо в облисполком. Там его положили под сукно: инициатив снизу властители не одобряют. Но через год (времена подступали бурные) исполком возглавил другой человек, который, новаций ради, вынул письмо из-под сукна и ответил Костомаровой: «Дадим ход, готовьте обоснование в Совмин».
Чудо продолжилось: Сов­мин СССР одобрил орловцев и выделил им деньги. Постановление от апреля девяностого.
Костомарова (инициатива наказуема) стала ответственной за хлопоты, поручили искать скульптора. Спросила у тех, у других... Хороший чиновник Пискунов, литератор, сокурсник по пединституту, посоветовал ни в коем случае не объявлять новомодный конкурс:
— Он съест все деньги; и не факт, что в итоге проект выберут самый лучший. Ищи конкретного мастера в Москве.
Тут как раз приехали к нам столичные писатели на Фетовский праздник, и поэт по фамилии Турапин сказал:
— Есть в стране великий скульптор Клыков. Я ему передам ваш телефон.
Вячеслав Клыков, уже тогда лауреат госпремий СССР и РСФСР, позвонил Костомаровой буквально через неделю:
— Бунин мой любимый писатель, для меня будет чес­тью сделать его памятник в Орле.
Орловская власть на Клыкова согласилась. Ещё бы: рассказы о его монументах Рубцову, Сергию Радонежскому и другим подвижникам звенели повсюду. Смущало одно: Вячеслав Михайлович уже тогда дистанцировался от всяческой перестроечной пены, открыто стоял за монархию, говорил о русском патриотизме.
Вспомните, в те времена слово «патриот» было ругательским. Ну да ладно, Совмин приказал, надо исполнять. Позвали Клыкова в Орёл, повели по городу. Когда скульптор попал в излучину улицы Октябрьской, замер:
— Мой родной Курск и его собрат Белгород очень похожи на Орёл. Но у них нет Дворянского гнезда. Памятник надо ставить здесь и только здесь, у береговой балюстрады, на высоком постаменте. Чтобы писатель уходил в небо, в пространство.
Чины заворожённо кивнули. Клыков вскоре сделал небольшую скульптуру писателя — во весь рост, в лёгком изящном пальто, со сложенными на груди руками. А в Орле вдруг вспыхнуло настоящее безумие.
Этот феномен под названием «ату его!» хорошо знаком. Толпа всегда легко заводится на травлю, а толпа зомбированных «кандидатов в доктора», бессовестно переписывающих друг у дружки косноязычные монографии, заводится ещё быстрей.
«Как! На святом тургеневском месте! Достоин ли Бунин стоять рядом с домом Лизы Калитиной? Не трогать! Не сметь!»
Полетели во власть коллективные гневные письма с десятками подписей. В газетах началось избиение Бунина, Клыкова, Костомаровой. У неё есть все вырезки тогдашнего публичного мракобесия. Фамилии авторов и заводил травли пока оставим без внимания. Ведь тогда, в начале девяностых, снесло разум и у многих вполне здравых людей.
По поводу памятника собирались советы и комиссии на высшем областном уровне. Рефрен один: не допустить.
Клыков входил в мировую славу своими памятниками Кириллу и Мефодию, протопопу Аввакуму, Николаю Второму, князю Святославу. Его монументальные произведения поставили у себя Греция и Италия, Болгария и Сербия.
А Орёл буйствовал. Вопили, что если памятнику быть, то нужно категорически другое место.
— Коли так, то подойдёт начало улицы Салтыкова-Щедрина, у писательского дома, — ответил скульптор. — Там тоже берег и небо.
— Там берег вот-вот осыплется, его надо долго расчищать и укреплять, — кричали ему. — У Орла нет денег, мы разоримся на этом. А вот напротив ЗАГСа есть готовый постамент над рекой и берегом.
Вы знаете, имеется такой. Хоть окружён подросшими за двадцать лет деревьями, но крепкий, в полметра высотой. Такой удобный каменный столик, где когда-то очень любили раскладывать закуску наши достойные уличные пьяницы. Сейчас им этого не позволяют, однако постамент до сих пор обрамлён квадратным бордюрчиком, ухожен и подметён.
— А чей это постамент, под чей былой памятник? — устало поинтересовался Вячеслав Михайлович.
— Так это… под памятник Сталину.
Ох, ух и ах. Большей издёвки над Буниным и придумать нельзя.
Юбилей между тем приближался. Костомарова, теперь уже заведующая недавно открытым музеем Бунина, отчаянно настояла, чтобы создали городскую комиссию по определению площадки под установку монумента.
В феврале девяносто третьего комиссия собралась. В неё вошли чины, ныне никому не интересные. Протокол есть. В нём итог мудрого разговора: отвести место «в южной части улицы Октябрьской», то есть всё у той же балюстрады. Клыков победил?
Буквально за месяц до 125-летия Бунина Инна Костомарова узнаёт, что в план юбилейных мероприятий установка памятника не включена. Все комиссии и заседания оказались лишь имитацией бурной деятельности.
Однако в протоколе требовательно оговорён второй вариант, где-то на Московской. Чины ушли от прямой ответственности. Истерика в газетах не думала стихать.
Инна Анатольевна пошла на приём к губернатору. Тот ответил:
— Я лично ничего не имею против Бунина на Дворянке. Но против общественности пойти не могу.
Так или иначе, Вячеслав Михайлович дал заказ в Белоруссию на отливку монумента. Всё-таки он верил, что Орлу памятник нужен.
Верят честные. Нечестные не доверяют. Буквально за месяц до 125-летия Бунина Инна Костомарова узнаёт, что в план юбилейных мероприятий установка памятника не включена. Все комиссии и заседания оказались лишь имитацией бурной деятельности.
Избитая, пять лет стоящая в одиночку против непонятной чудовищной машины, которую когда-то понял лишь сумасшедший Кафка в своём гениальном романе «Процесс», Инна Анатольевна позвонила Вячеславу Михайловичу, с которым общалась чуть ли не каждый день:
— Значит, в Орле не будет памятника Бунину?
— Что я могу сделать… Памятник вот он, лежит готовый, отлит. Но, выходит, вопрос с местом у вас так и не решили.
Скульптор тоже был в шоке. В тот год в самом центре Москвы открыли одну из главных его работ — памятник Жукову, сразу потрясший всех своим спокойным величием. Там не было споров о месте.
А в провинциальном Орле, стараниями местных псевдоучёных узурпировавшем имя Тургенева и полвека разорённого Дворянского гнезда, праздновала победу дремучая реакция. Бесчисленные «тургеневеды», легко перекрашивающиеся в ермоловедов, есениноведов, лесковедов и прочая, топтались на имени великого скульптора, посмевшего называться русским патриотом.
— Придумайте же что-нибудь, Вячеслав Михайлович… — произнесла на прощание побеждённая женщина, сказавшая это просто так, риторически-обречённо.
И Клыков придумал. Он поставил Орёл перед фактом. Это произошло за десять дней до юбилея, в пятницу тринадцатого. В то утро Костомарова пришла в музей посмотреть новую юбилейную книгу «Вернись на родину, душа», нисколько не облегчающую горечи.
У музея опустошённую Инну ждал клыковский распорядитель Краснов:
— Я привёз памятник. Он возле мэрии.
Памятник лежал в громадном прицепе, писатель спокойно сложил руки на груди, глядя в октябрьское небо. Костомарова и Краснов вошли к мэру:
— Пишите отказ в приёме памятника. В любом другом русском городе его примут с радостью.
Мэрин, конечно, испугался. Губернатор был в отпуске. Прибежавшие чины долго с ним переговаривались по телефону, пока не услышали нехотя брошенное: «Решите положительно».
Все вопли «прогрессивной общественности» были тем самым отброшены раз навсегда, мэр подошёл к окну и с достоинством указал пальцем:
— Памятник принимаем и устанавливаем вот на этом месте.
На этом месте он стоит и сейчас. В десять дней место расчистили, укрепили постамент и в день 125-летия Ивана Алексеевича торжественно открыли.
Клыков был на открытии. Все, кто шесть лет полоскал, теперь его восхваляли. Впереди у гениального скульптора были памятники Невскому, Муромцу, Рокоссовскому, Талькову, княгине Ольге, князю Владимиру.
Впереди были и посмертные памятники самому Клыкову на Прохоровском поле, на территории возглавляемого им Международного фонда славянской письменности и культуры, открытие проспекта Клыкова в Курске.
А в тот день 125-летия Ивана Бунина он отвёл Костомарову в сторону от шумного сборища и сказал, впервые обращаясь на «ты»:
— Инна, ты за эти годы стала мне как сестра. А про Бунина лишь в следующем веке все поймут, что он был вторым после Пушкина.
Дворянка в прежнем растерзанном виде. Дом Лизы Калитиной влачит жалкое существование. Самые чуткие к переменам тургеневеды потихоньку делаются буниноведами.
Слово «патриот» стало в России ключевым.
Автор: Юрий Оноприенко
7 Октября 2014 15:59

Комментарии



Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений