Старые чернильные строки

В начале прошлого века в Орле выпускались добротные ученические тетрадки. Кипу таких разлинованных и слегка выцветших тетрадей, аккуратно заполненных в 1911— 1912 годах, обнаружил орловец Геннадий Можайский на чердаке дома, купленного под снос. Отлично сохранившиеся страницы и поразительные строки-откровения.

Старые чернильные строки
Дух захватывает, когда целое столетие распахивает перед тобой никем не растиражированные и ничуть не истлевшие истины простой гимназистки-мещаночки. Впереди надпись чернильной ручкой: «Тетрадь для теории словесности Антонины Архиповой 1912 годъ».
Теория словесности это, надо полагать, литературный курс. Отдельно поэзия, отдельно проза. Всё наше, русское. Биографии Фонвизина, Державина, Лермонтова, Жуковского, Крылова, трактаты о Карамзине, Пушкине, Гоголе.
Девочка была весьма грамотная, поскольку нигде ни одной орфографической ошибки. Сложнейшие обороты, точнейшие тексты: «И скучно, и грустно, и некому руку подать», «не искушай меня без нужды». Десятки, если не сотни известных нам со школы стихов.
Но ведь мы их запоминали нехотя и тут же счастливо забывали, азартно забрасывая учебники после каждого экзамена. А тут скрупулёзное списывание.
Две тетради так и обозначены: «для списывания». То есть для тщательного переписывания из хрестоматий, тогда, надо полагать, редких.
Каторжный труд, скажете. Ну да, кого хочешь утомят все эти учёные рассуждения о романтизме, «ложноклассицизме», «сантиментализме» (через «а»). Гимназистка-старшеклассница тоже, небось, утомлялась. И среди знаменитых текстов вдруг появляются стихи явно её собственные:
«Что за педант наш учитель словесности, слушать противно его. Вечно твердит о трудах и известности, а о любви ничего… Верьте, папашенька, верьте, мамашенька, замуж мне, замуж пора… Все говорят, и сама говорила я, что далеко я собой не дурна, буду женой я, женой современною, мужу подставлю рога. Вот упоение, вот наслаждение, муж мой и раб, и слуга… Если меня он преследовать станет, я за границу уйду, с милым безумно влюблённым поручиком я своё счастье найду».
Эка, грёзы-то греховные, всем в отрочестве знакомые. И девочка поутру аккуратно зачёркивает каждую строку ровной линией. Чтобы потом и перечитывать украдкой, и перед родителями оправдаться, коль обнаружат.
И снова — подробности о Куликовской битве, о крепостном праве, о «Капитанской дочке», «Мёртвых душах», «Истории государства Российского». День за днём длиннейшие диктанты: 31 октября про Пугачёва, 1 ноября про Кремль, 2 ноября про Гибралтар. Ой, божечко, гибнет дитё под напором этой удушающей науки! Опять нужен роздых.
Теория словесности это, надо полагать, литературный курс. Отдельно поэзия, отдельно проза. Всё наше, русское.
Отыскала какой-то фолиант про темпераменты, смеясь переписала. Это надо бы нам процитировать обширно:
«Флегматик. Милый человек. Наружность обыкновенная, топорная. Вечно серьёзен, потому что лень смеяться. Ест что угодно, не пьёт, потому что боится кондрашки. Жалеет, что его детей не секут в гимназии. Умирает от паралича».
«Сангвиник. Легкомыслен. В молодости грубит учителям, не стрижётся, не бреется, носит очки и пачкает стены. Женится нечаянно. Любит погазетничать, тиснуть штучку. Спать в одной комнате с ним нельзя, до утра замучает анекдотами, враньём, ругательством на всех».
«Холерик. Желчен, шуток не понимает. Еженедельно меняет кухарок. Всё терпеть не может. Газеты листает только, чтобы изругать газетчиков. Женщина-холерик — чёрт в юбке, крокодил».
Твёрдых знаков я не стал воспроизводить, боясь запутаться. Тем более советская власть их быстро упразднила. И вот письмо к выросшей Антонине Григорьевне Архиповой от 26 августа 1924 года.
Ни в какой Париж она не уехала, никакого поручика не нашла. Осталась бедовать в Орле. А пишет ей из Одессы бывшая служка, не шибко грамотная, говорящая «сибе-мине», но очень любящая бывшую хозяюшку:
«Дорогая Тонечка, вы сибе представить не можете, когда я получила ваш ответ, так обрадовалась, всёрамно, как от родных, даже лучче. У мине была мучительная тоска, а типерь радосно. Только милая Тонечка, я сибе представить не могу, чтобы у вас был ребёнок, вы сама ребёнок…».
Грустные вопросы об ушедших знакомых-орловцах, о взаимном одиночестве. Да, канули в былое (то есть наоборот — стали горькой явью) когда-то пленявшие наивную детскую душу строки: «рождение и смерть, и между ними сон; сон неразгаданный — зовётся жизнью он». Теперь у Антонины ежедневные записи в столбик — о тратах:
Теперь у Антонины ежедневные записи в столбик — о тратах. И в конце каждого месяца общая сумма как приговор или безысходный стон о помощи, которой нет и не будет.
«Соль, спички, чай — 75 к».
«Сторожу — 1 р».
«Огурцы и веники — 20 к».
«Дрова — 5 р».
И в конце каждого месяца общая сумма как приговор или безысходный стон о помощи, которой нет и не будет.
Не помогли умной романтичной мещаночке ни «Поучение Владимира Мономаха», ни «Слово о полку Игореве». Быть может, некоторое время она ещё перечитывала каллиграфически написанные строки из своих гимназических тетрадей: «Я задремал, ты ушла молчаливо, принарядившись, как будто к венцу, и через час принесла торопливо гробик ребёнку и ужин отцу».
Раньше это вызывало умилённые, быстро высыхающие девичьи слёзы, как у наших барышень, жадно глядящих рвущие страсти в клочья сериалы, а затем слёзы стали жгучими и неизбывными. И читать былое не хотелось.
И попали синие тетради на чердак. И сто лет лежали кипой, и на четвёртой странице обложки у каждой тускло блистала большая печатная надпись: «Книжный и писчебумажный магазинъ Г. А. Липмановичъ г. Орёлъ».
Жила Тоня на улице 4-й Курской.
Автор: Юрий Оноприенко
30 Июля 2014 16:54

Комментарии



Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений