Утомлённые солнцем

Сумасшедшая популярность в тридцатые годы. Вся страна знала с пластинок их песни. «Калитка», «Мой костёр», «В парке Чаир» — десятки, сотни мелодий, до сих пор остающихся знаком той бьющей через край эпохи. Во второй половине пятидесятых Юрьева и Козин, многое пережившие, побывали в Орле, дали по два концерта во Дворце культуры железнодорожников.

Утомлённые солнцем
Дворец был открыт в 1955 году. Он сделан по проекту архитектора Мхитаряна и получился столь удачным, что в Орёл зачастили столичные гастролёры.
И вот по городу разнёсся слух: приезжает «мадам Вечный Аншлаг» Изабелла Юрьева, а следом за ней будет фантастически сладкоголосый тенор Вадим Козин, выпущенный после отсидки. Посему никаких афиш на улицах не висело. Гастролировать позволялось за сто первым километром, то бишь не ближе чем в Туле.
Вадим Алексеевич в сорок третьем пел перед участниками Тегеранской конференции вместе с Марлен Дитрих, а в сорок четвёртом высказал Берии обиду за невыполненное обещание вывезти из блокадного Ленинграда родителей певца, отчего те и погибли. И Вадим не сдержался.
Приговор за такую дерзость традиционно прост: восемь лет лагерей. Козин отсидел пять, лопатой был не нагружен, ведал магаданским музицированием.
Юрьева тоже всю жизнь отказывалась от требований «осоветить» репертуар, разбавить романсы воспеванием ударных пятилеток. Так что после войны этих двух коронованных народом певцов власть не очень-то приветствовала.
Пластинки выпускать перестали, однако немыслимым образом они имелись чуть ли не в каждом доме. Штука в том, что по выходным на Щепной площади дефицитную пластинку Апрелевского завода меняли на десять старых битых. Стоял штамп: «Обменный фонд, продаже не подлежит».
Голь на выдумки хитра, жажда искусств неистребима. Люди постепенно приноровились копировать пластинки на медицинские рентгеновские снимки. И звучали любимые песни прямо с мрачных чёрно-белых фото черепов да прочих несчастных костей.
Фирма «Мелодия» хитро перехватила этот приём, начала в шестидесятых-семидесятых выпускать гибкие пластиночки, они порой пришивались прямо к журналам. По крайней мере, отлично помню детский «Колобок». Мы при покупке такого журнальчика шутили: «А колобок сегодня свежий?».
Но вернёмся в пятидесятые. Точно в назначенный день и час, официально нигде не называемый, Изабелла сошла с поезда Москва — Орёл и прямо на перроне попала в объятия непроходимой толпы и розовых волн.
Орёл тогда во дворах растил розы и только розы. Неисчислимые ароматные бутоны словно бы все перекочевали на привокзальную площадь, устлали собою трамвайный круг, пластавшийся прямо перед дворцом.
Певица вышла на сцену в тёмном бархатном платье с длинной нитью жемчуга. Она никогда не позволяла себе вольных нарядов «эстрадниц». Пела без микрофона: то удовольствие тогда было редкостью. Пленительный голос свободно плыл над миллионом алых роз, легко доходил до каждого слушателя.
В ответ люди несли и несли записки с просьбами исполнить ту или иную песню. Изабелла Даниловна ответила:
— По запискам буду петь во втором отделении.
Да, так и случилось. Но для этого потребовалось дополнительных три часа. Концерт, начавшийся в полвосьмого, длился до полуночи. Люди стояли в проходах, зал вместил человек под девятьсот. Затаив дыхание, все слушали давно знакомое:
В парке Чаир распускаются розы,
В парке Чаир зацветает миндаль.
В девяносто четвёртом мне довелось плыть на туристическом кораблике мимо этого ялтинского парка. Когда экскурсовод указал на береговую горку, за которой таился освящённый немудрёной песенкой уголок, все девчонки ринулись к борту катера.
Они знали песню от своих бабушек и даже прабабушек. Как и простую мелодию про утомлённое солнце:
Утомлённое солнце нежно с морем прощалось.
В этот час ты призналась, что нет любви.
Что-то феноменальное произошло с этими песнями почти за сто лет их жизни. Их пели все исполнители танго и романсов, поют и сейчас. Песню «Саша, ты помнишь наши встречи», словно заговор-оберег, нашёптывали окопные солдаты, которым утром идти в атаку.
Очень точно про этот феномен сказал поэт-фронтовик Николай Старшинов: «Никто не крикнул: «За Россию!», а шли и гибли за неё». Усталость от чрезмерной помпы и идеологии стократ усиливала жажду тёплого, домашнего. Вы вспомните, как быстро мы устали от сначала заманчивых перестроечных митингов, как нас воротит от нынешних болотных телеумников.
Когда Юрьева спела свою коронную «Если можешь, прости» («Мне сегодня так больно, слёзы взор мой туманят»), орловцы бросились к её ногам, вынесли из роскошного дворца и несли по летней ночи до самой гостиницы «Орёл». Назавтра всё повторилось.
Повторилось всё и с Козиным. Лишь разговоры о нём в толпе встречающих были другие:
— Его сам Черчилль хотел выручить. В Ялте специально спрашивает: а Козин, что пел нам в Тегеране, тут споёт? Сталин ответил: да, мол. И Вадима Алексеевича доставили из Магадана самолётом, он пел. Черчилль рассчитывал, что его потом помилуют, однако Козина назавтра отправили обратно в лагерь. Иосиф был честным до шизы, сына не пожалел, зачем ему тенориста, Берию обидевшего, жалеть.
— Да нет, это не в Ялте было, и не в феврале сорок пятого, а в мае. Жена Черчилля Клементина тогда полтора месяца в СССР провела, день Победы у нас встретила, её провезли по всей разбитой стране, не раз со Сталиным беседовала. Вот и о Козине тоже.
— Ну, ей бы он не отказал, это ведь она фонд помощи нашей стране столько лет возглавляла, даже мужу наперекор.
— Он и не отказал, выпустил Вадима пораньше. Вот мы его теперь и слушаем.
Козин начал свой орловский концерт тоже с коронки:
Осень, прозрачное утро,
Небо как будто в тумане.
— Неужели он, как Изабелла, до полуночи выдержит?
— А то. Он до войны по сорок песен за раз мог давать. У него ж репертуар под три тысячи.
На галёрке вдруг загремели катающимися по полу бутылками. Вадим Алексеевич остановил пение и с грустной улыбкой молча слушал шум. За полдесятилетия он привык к провокациям.
По проходам загремели возмущённые башмаки, на галёрке крякнули придушенные голоса, потом оттуда кто-то громко крикнул:
— Продолжайте, Вадим Алексеевич. Мы этих уже уносим в отделение, надолго утихли.
Козин ответил песней Беранже «Нищая», когда-то переведённой нашим земляком Апухтиным:
Она была мечтой поэта,
Так дайте ж милостыню ей.
В пятьдесят девятом певца снова арестовали и отправили в тот же Магадан. Там он и прожил до конца дней своих, став живой легендой суровых мест. Один из орловских художников, долго обитавший там, рассказывал, что Козина обожали все магаданцы и посейчас свято чтут его память.
А про великих артистов, охотно приезжавших в Орёл во все последние сто с лишним лет, можно рассказывать долго. Возможно, мы к этой теме вернёмся. Очевидцев достаточно.
Автор: Юрий Оноприенко
7 Ноября 2014 13:29

Комментарии



Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений