Три орловца и светлейший князь

Правнук сподвижника Петра Великого — Александра Меншикова, князь Александр Сергеевич славился независимостью и остроумием. Оттого имел много врагов. Но и искренне уважающих его людей было немало. Среди них орловцы Николай Каменский, Денис Давыдов и Алексей Ермолов.

Три орловца и светлейший князь
Моложе Ермолова на десять лет, Меншиков в молодости повторил его «грех»: ратовал за вольность крестьян. За это тоже пострадал, на время был отправлен в родовую деревню под Клин.
Измученный бездельем, приехал за советом к Алексею Петровичу:
— Вы тоже были в опале, тоже в отставке после деятельной жизни. Скажите, что вы сделали, чтоб не сойти с ума.
— Любезный мой Меншиков, я нанял сельского попа учить меня латыни, — усмехнулся славный орловец. — Прочитал с ним Тита Ливия, Тацита, Горация. Это чтение наполнило праздное время, укрепило во мне дух и дало тот слог, который так нравится нашей молодёжи.
В своих воспоминаниях сам Меншиков пишет: «Я последовал было его совету: взял деревенского священника и стал повторять латынь. Но учитель мой редко бывал в совершенно нормальном виде…».
Кончилось тем, что соседний помещик-моряк обучил Александра морскому делу. Да так, что позже князь возглавил адмиралтейство. А в Крымскую кампанию из разрешённых ему одиннадцати мундиров выбрал морской и постоянно ходил в нём по Севастополю.
Денис Давыдов хлопал по плечу своего соратника по Бородино и одобрительно говорил:
— Ты, Александр Сергеич, так умён и так ловко умеешь приладить свой ум ко всему, за что ни возьмёшься, что поступи ты завтра в монахи — в шесть месяцев будешь митрополитом.
Светлейший князь действительно был очень удачлив во многих делах, и вовсе не из своего «сиятельства», тем более что его знаменитый прадед, как известно, был весьма худородным. Просто Александр Сергеевич сочетал в себе немало редкостных благородных черт, казавшихся тем не менее странными.
К примеру, острую свою врождённую впечатлительность прятал под личиной насмешки. Один из придворных застал его со слезою на глазах, которую князь не успел смахнуть.
— Зачем вы скрываете добрые волнения души? А то говорят про вас, что вы не способны ни к какому человеческому чувству.
— Когда доживёте до моих лет, вы убедитесь, что люди не стоят того, чтобы беспокоиться об их мнении.
П. А. Бартенев писал, что князю был высочайше пожалован дом на Английской набережной, а он в ответ от неизвестного лица внёс в петербургский инвалидный капитал сумму, равную стоимости дома.
Он вообще избегал огласки своей благотворительности. Ему насчёт этого говорили:
— Ваши опасения доходят до странности.
— У меня репутация скупца, — ответствовал Меншиков. — Я дорожу этой репутацией и не хочу её портить.
Недаром Давыдов в разговоре с великим князем Михаилом Павловичем обронил:
— Если на Меншикова посмотрите с одной стороны, то увидите насмешника; если в ту же секунду глянете с другой — увидите плачущим.
Карьера Александра с юности пошла стремительно. Ещё не будучи двадцатилетним, он стал адъютантом при генерале от инфантерии графе Н. М. Каменском, главнокомандующем Молдавской армии.
Младший сын суворовского фельдмаршала Михаила Каменского, Николай вошёл в историю как Каменский Второй, бил турок в 1809—1811 годах, берёг юного адъютанта, однако не сберёг, тот лез в боевые схватки, заработал ранение и орден. В конце концов главнокомандующий рекомендовал его флигель-адъютантом к самому Александру Первому.
Но и при царе Меншиков не желал быть наряженной куклой, сражался при Бородино, затем блестяще выполнил приказ боем прорваться к шведскому королю Бернадоту с важной вестью о месте соединения.
В сражении при Кульме Александр уже полковник, кавалер ордена Святого Владимира 4-й степени с бантом.
В начале двадцатых увлёкся, как уже говорилось, проектом освобождения помещичьих крестьян. Чтобы удалить вольнодумца из Петербурга, его решили сделать посланником в Дрездене, но Меншиков оскорбился, в ноябре 1824-го подал в отставку. И правильно сделал, а то бы, чего доброго, загремел в декабристы.
Николай Первый быстро вызвал его обратно, послал наладить мир с Персией, где персы вдруг запрятали Меншикова в тюрьму, за что он в 1828 году им отомстил, взяв Анапу. «Наместник Кавказа» Ермолов тоже со своей стороны персам с турками наподдал.
Затем Александр Сергеевич был адмиралом, морским министром, генерал-губернатором Финляндии. И наконец назначен главнокомандующим сухопутных войск в Крымской войне.
На него пытались навесить вину за итоговое поражение, хотя в битве при Альме он затормозил вдвое превосходящие силы врагов и дал Севастополю время приготовиться к обороне.
Рассказывают, как к нему казак притащил на аркане французского офицера:
— Трижды в меня выстрелил и ни разу не попал. Ну, я трижды же его огрел арапником.
Главнокомандующий заорал на казака страшным голосом:
— Ты, герой, выйди немедля и подожди за дверью, потом после француза войди, я тебя награжу.
Француз благодарил за защиту «офицерской чести», а поначалу недоумевающий казак через пять минут действительно удостоился ордена и добрых объятий князя.
Престарелый отставник Ермолов в это время готовил под Москвой ополчение для крымчан, но недолго, ушёл по состоянию здоровья. До кончины ему оставалось едва ли с полдюжины лет.
Ветераны встречались во дворце в дни, предназначенные для приезда. Щетинистый Меншиков смотрел в зеркало и спрашивал Ермолова, не велика ли у него борода.
— Что ж, высунь язык да обрейся, — бурчал Алексей Петрович.
В ответ Меншиков спокойным, даже ленивым голосом рассказывал старшему приятелю очередную историю. Художественность повествования у него была необыкновенная, рассказ живой картинкой врезался в память слушателей.
Потом оба приятеля шли в церковь при дворе. Там пели молитву «Отче наш», где на словах «но избави нас от лукавого» многозначительно косили глазом друг на друга.
Николай Первый часто брал Меншикова с собой то в Москву, то ещё куда. Царю нравились остроты князя. При посещении Пулковской обсерватории астрономический директор от неожиданности спрятался за телескоп.
— Чего это он? — спросил император у князя.
— Испугался, что столько звёзд не на своём месте, — кивнул Александр Сергеевич на царскую свиту при всех орденах.
После смерти Николая Меншиков вторично и уже окончательно ушёл в отставку, но помогал Александру Второму составлять знаменитый и долгожданный указ об освобождении крестьянства.
Указ вышел, а Ермолов в тот же год ушёл. Его похороны вылились в грандиозные церемонии в обеих столицах и в родном Орле. Они показали России всё величие её героя, ранее не ценимое властителями.
Светлейший князь прошёл по Москве вслед за гробом орловца, горько вспоминая, как в своё время «немец» Барклай завистнически писал царю о Ермолове: «Сердце его так же черно, как его сапог».
Через восемь лет ушёл и Меншиков. Прощание в Клину было не таким обширным, но тоже знатным — по чинам. А посмертной славы этому «воителю ума обширного, соображения необыкновенно быстрого, памяти изумительной» не досталось вообще.
Автор: Юрий Оноприенко
23 Декабря 2014 13:45

Комментарии



Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений